Н.И. Яблонский
"Собаки умеют рассуждать; они не
только способны чувствовать любовь,
благодарность, гнев, страх и пр.; но
и понимать похвалу, стыдится, отли-
чать шутку, насмешку и пр."
Гью-Дэльзиель
Содержание
Вместо предисловия. - Данные о происхождении легавой собаки и о дрессировке её.
Глава I. - Общие замечания
Глава VII. - Первая охота
Глава VIII. - Дальнейшая натаска
Глава IX. - Анонс, рапорт или доклад
Глава X. - Второе поле
Вместо предисловия.
Данные о происхождении легавой собаки и о дрессировке её.
Литература легавой собаки, или точнее - "собаки, обладающей более или
менее крепкой стойкой", - довольно обширна, сравнительно с литературой
других пород, как например: гончей, борзой и т. д. Но, к сожалению, во всей
этой обширной литературе совершенно отсутствуют точные данные, указывающие
на время появления первых легавых.
В древнегреческой литературе есть одно указание, доказывающее, что даже и
в этот отдаленный период были уже известны собаки, обладающие стойкой, если
и не настоящей, то во всяком случай - намёком на неё, или, говоря вернее,
природной стойкой, еще не разработанной, свойственной не только всем видам
саnis, но и другим хищным зверям. Так, у Ксенофонта, в третьей главе его "Cygenetica",
мы встречаем упоминание о таких собаках, которые, увидевши зайца, не бросались
за ним в догонку, а приостанавливались, как - бы чем-то поражённые и кидались
его преследовать только тогда, когда он начинал удирать от них, т. е., говоря
иначе, делали по зайцу стойку. Ксенофонт пишет, что эти собаки останавливались
только тогда, когда видели зайца; но действительно - ли это было так, действительно
ли они стояли только "на глаз", при полном отсутствие главного фактора стойки
легавой собаки - чутья?.. Охота из под стойки собаки не была известна в то
отдаленное время, а потому Ксенофонт и говорить, что такая собака, увидев
зайца, приостанавливалась, как бы пораженная. Конечно, он видел таких собак
и писал то, чему был очевидцем, не разбираясь в тонкостях этого явления, и
ему казалось, что собака приостанавливалась именно в тот момент, когда он
и сам уже видел вскочившего с лежки зайца; но мы склонны думать, что этот
древнейший вид легавой собаки, если только можно так её назвать, действовал
в данном случай не только глазами, но и чутьем. Наверное эти виденные Ксенофонтом
собаки приостанавливались не только при виде бегущего зайца, оставившего запах
своего свежего следа, но и при ощущении всякого другого запаха дичи, или,
говоря словами Ксенофонта: "при виде, выскочившего впереди них зверя и взлетавшей
у них из под носа птицы". Одним словом, это первые исторические данные о происхождении
легавой собаки, первая стойка, о которой упоминается в древней литературе.
Ясно, что во времена глубокой древности совершенно не было собак, приспособленных
исключительно для охоты за птицей в каком бы то ни было её виде. Да и какая
могла быть нужда в такой собаке у древних? Как зверя, так и птицы тогда было
сколько угодно и добыть себе таковых для пищи человеку не представлялось особых
затруднений. Он не нуждался тогда в таком помощнике, как собака, для отыскания
затаившихся птиц и зверей. Положим, в самой древнейшей истории упоминается
о молосских собаках, применяемых для охоты на крупного зверя; но собаки эти,
опять - таки, только помогали человеку, не столько в розысках его, сколько
в погоне за ним и в окончательном добывании его; это была скорее парфорсная
охота, но не охота, где собака является главным и необходимым её фактором.
Даже и в наше время есть еще такие дикие племена, у которых собака не является
необходимой принадлежностью для их охоты, в особенности по птице; собака им
только помешает скрасть добычу, приблизиться к ней на такое расстояние, чтобы
иметь полную возможность овладеть ею.
Из Священного Писания мы знаем, что охота, вернее - ловля, существовала еще
в самые древнейшие времена; но в нем нигде, даже вскользь, не упоминается
о собаке, помогающей человеку при этой ловитве. Так, в главе X книги Священного
Писания, в стихах 8, 9 и 10-м, мы читаем "Хус же (сын Хамов) роди Немврода,
и бе исполин на земли, сей бе исполин ловец перед Господом Богом и се есть
начало царства его Вавилон". Далее, в той же книге, Исаак, обращаясь к сыну
своему Исаву, говорит: "Ныне убо возьми орудие твое, тут же и лук и изыде
на поле и улови мне лов". Как мы видим дальше, из той же книги, евреи добывали
птиц, нужных им в пищу, лишь при помощи сетей, но опять таки без собаки; в
псалме 123-мъ, стих 7-ой, читаем: "Душа наша, яко птица, избавися от сети
ловящих". Одним словом, в Св. Писании нигде не упоминается о присутствии собаки
при ловитве; а из этого ясно, что в те времена, при обилии птицы и зверя,
не было никакой нужды в ней, не было никакой необходимости при помощи собаки
отыскивать эту птицу и зверя.
В более позднейшие времена, когда ловля сетьми и всякая вообще ловитва уменьшили
количество дичи и человеку для отыскания её пришлось употреблять больше времени
и сил, - явилась необходимость в таком помощнике, который способствовал бы
человеку скорее найти затаившуюся птицу или зверя. Из всех прирученных животных,
имевшихся в распоряжении человека, - таким животным явилась собака. Во время
своей кочевой жизни, человеку не раз приходилось наблюдать, как верный сторож
его стад, имущества да и его самого - собака подкрадывалась к затаившейся
где либо по пути птице, ловила её и пожирала; он видел, как она ловила и пожирала
разных зверьков, догоняя их - и у него, сама собой, явилась мысль использовать
еще с одной стороны верного сторожа своего, сделав из него помощника в отыскании
и ловле для себя добычи. Так, надо думать, образовалась первая охота с собакой,
в самом примитивном её виде, причем роль собаки явилась уже одной из самых
важных в этом деле.
Постоянно стремясь к возможно лучшему приспособлению собаки для преследуемых
в охоте целей, человек, так или иначе, принужден был заняться подбором, вернее
выработкой, такого типа собаки, который более или менее соответствовал бы
его требованиям при производстве охоты. И вот, путем подбора и скрещивания
между собой тех немногих видов собак, которые человек имел в то время в своем
распоряжении (смею думать, что при этом подборе и скрещивании не обошлось
без примесей не только одомашненных, но и диких видов canis), появились всевозможный
разновидности собак, пригодных для той или иной цели, преследуемой человеком
на его охотах.
Все западноевропейские писатели, упоминая о собаках, пригодных для отыскания
птицы, относят время появления этих собак ко времени появления соколиной охоты,
где такие собаки являются уже необходимостью для разыскания, а затем и сганивания
затаившейся птицы, обязательно требуемого при этом виде охоты. У них у всех
собака, отыскивающая дичь и соколиная охота идут рука об руку и где только
упоминается о соколиной охоте, там всегда упоминается и о собаке.
Но европейские охотничьи писатели едва ли правы в этом предположении. Я полагаю,
что собака, разыскивающая дичь была известна еще задолго до появления соколиной
охоты. Лесные инородцы Сибири и жители северных и северно-восточных лесов
Европейской России бесспорно пользовались собакой для разыскания птицы много
раньше появления соколиной охоты. Собака их являлась, как бы "птичьей гончей",
если можно так выразиться; она разыскивала лесную птицу, сгоняла её и гналась
за ней, пока птица, спасаясь от преследующей ее собаки и не имея возможности
снова спуститься на землю, не садилась на дерево, желая скрыться в его ветвях.
Но это не спасало птицу: собака озлобленно лаяла на нее под деревом и тем
приковывала к себе все её внимание; тогда как человек, умело пользуясь этим,
подкрадывался и добивал птицу из лука.
На одном из рисунков VIII столетия мы видим двух саксов, с луками в руках
и колчанами со стрелами за плечами; один из них, идущий несколько впереди,
спокойно держит лук в левой руке; а другой, согнувшись, натягивает лук, направляя
его вверх и как бы собираясь пустить свою стрелу в сидящую на дереве птицу
(или мелкого зверя); впереди этих саксов-лучников стоит собака, с острыми
ушами, полуобернувшись назад и немного приподняв голову вверх, как бы глядя
на затаившуюся среди ветвей дерева птицу, в которую целится задний лучник;
на шее собаки надеть ошейник. Этот рисунок, как мне кажется, ясно указывает
на то, что добыча птицы, при помощи остроухих собак (лаек), была известна
и в Западной Европе, еще задолго до появления соколиной охоты. Мало того,
если птичья собака, к какой бы разновидности она не принадлежала, и не употреблялась
при стрельбе птицы из лука, как это видно из вышеупомянутого рисунка, то все
таки она употреблялась для ловли дичи сетью раньше, нежели появилась соколиная
охота; а потому предположение некоторых западноевропейских охотничьих писателей,
как например, de Norman u Egg. Gayety, утверждающих, что охота с ловчими птицами
при помощи легавой существовала раньше, нежели охота с сетью, при помощи той
же собаки, - безусловно ошибочно уже по одному тому, что у de la Blanchere
читаем: "В варварской средневековой латыни собаку, употреблявшуюся для ловли
птиц сетью, называли "canis a rete", откуда, по всей вероятности, произошло
и французское название легавой: "chien d'arret ". Отсюда ясно, что самое древнее
латинское название легавой точно объясняет её употребление для ловли птицы
сетью, а не как помощницу при охоте съ ловчими птицами.
И так из приведенного выше видно, что не только легавая собака, употребляемая
для ловли птиц сетью, предшествовала собаке, служившей подспорьем при охоте
с ловчими птицами, но последней предшествовала даже и собака, употребляемая
при стрельбе сидячей птицы из лука, затем арбалета и т. д., еще задолго до
изобретения огнестрельного оружия.
Исследовавший вопрос о происхождении немецкой легавой писатель Бекман говорит
тоже самое, а именно, что, задолго еще до изобретения ружья, известна была
охота на птицу с легавой собакой, лающей на птицу или стоящей на стойке .
(Конечно, добывалась только сидячая птица).
Перейдем теперь к легавой собаке, употребляемой при охоте с ловчими птицами,
которая, появившись позднейшим видом ловли птиц, при помощи не только прирученной
собаки, но и пернатого хищника, обставленная уже известными, более сложными
приемами, чем ловля птиц сетьми, - могла явиться достоянием человека, уже
вышедшего из своего первобытного состояния.
Почти все современные охотничьи писатели тесно связывают появление соколиной
охоты с первыми Крестовыми походами; но едва ли это так: охота с ловчими птицами,
а значит и легавая собака, употребляемая при ней, были известны еще задолго
до первого Крестового похода. За 400 лет до Р. X. уже была известна охота
с ловчими птицами; так, у греческого историка - Ктезия, а также и у Элиона,
описывающих достопримечательности такой сказочной в то время страны, как Индия,
говорится, между прочим, и о ловле птиц, при помощи пернатых хищников. Значит
мы не ошибемся, если скажем, что родиной соколиной охоты (а по всей вероятности,
-и собаки, пригодной для неё, т.е., легавой) была Индия.
Из Индии эта охота, прежде всего, перешла в соседние с ней страны Азии, преимущественно
северозападные, представляющия из себя в большинстве ровные низменные и степные
пространства, вполне пригодный для производства этой охоты. Из имеемых исторических
данных, мы видим, что охота с ловчими птицами, распространяясь по Азии все
более и более, захватывая собой все большие и большие пространства, проникла
в Персию и твердо укоренилась там. Из Персии охота с ловчими птицами перешла
и в Европу, попав прежде всего на Балканский полуостров. У Аристотеля мы читаем,
что фракийцы, еще во время Александра Македонского, охотились с прирученными
пернатыми хищниками; Ген же, в своём сочинении "Прирученные животные и возделывание
растений", - утверждает, что от фракийцев эта охота перешла к самому древнему
и самому охотничьему племени кельтам, а значить, и сделалась, еще с того времени,
достоянием Западной Европы.
Бесспорно, что в позднейшие времена крестовые походы и крестоносцы имели огромное
влияние на более широкое распространение, развитие и усовершенствование охоты
с ловчими птицами. Близкое знакомство с Азией, колыбелью этой охоты, способствовало
распространенно её в Европе; а сделавшись достоянием более цивилизованного
народа, эта охота, бесспорно, должна была развиться и усовершенствоваться,
и она усовершенствовалась настолько, что в XIV веке достигла такой высоты,
какой никогда не достигала раньше, бывши достоянием сначала индийских раджей,
а затем среднеазиатских ханов.
И сейчас еще в захолустных местах, хотя бы нашей, обширной родины, не говоря
уже о среднеазиатских степях, много есть пока дикой птицы; а сколько же её
было раньше на привольных угодьях малонаселенной Европы в те отдаленный времена!
Необозримые, нетронутый степи, обширные болота и плавни кипели всевозможной
степной, водяной и болотной дичью. Привольно и свободно было ей тогда: мало
преследовал тогда человек птицу дикую, пользуясь ею только для своих скромных
нужд. Тогда не мало существовало таких уголков, в которых и нога человеческая
никогда не бывала. Много было тогда дичи, но охота за ней, без помощи собаки,
являлась довольно затруднительной и малодобычливой. И вот, человек начинает,
с самых отдаленных времен, пользоваться для этой охоты собакой, выбирая из
имеющегося в его распоряжении материала более трусливых, малорослых особей,
т. е., говоря вернее: более одомашненных, с давних времен служащих ему.
Разбираясь в этом смутном происхождении первой легавой собаки, невольно приходишь
к предположению, что в древнейшие времена, в помощь охоте с ловчими птицами,
кроме известных остроухих собак, употреблялись еще какие-то дворовые небольшого
роста, с висячими ушами и сравнительно длинной шерстью, напоминающие своим
видом отчасти тех собак, которые в средние века носили название "испанок".
Мы имеем и довольно наглядное доказательство такому предположению. Стоит только
взглянуть на барельеф, на котором изображен Одиссей, возвратившийся из Итаки
и узнанный Эвриклеей, или же на горельеф , на котором изображен Александра
Македонский, стоящий перед Диогеном, расположившимся в бочке, при чем, на
этой бочке сидит собака небольшого роста, с висячими ушами, покрытая волнистой,
хотя и неособенно длинной, шерстью, чтобы убедиться, что "Аргос" Улисса и
"Диогенов пес" своим видом напоминают средневековых испанок.
Охота с ловчими птицами, а значит и легавая собака (я везде называю такую
собаку "легавой", будучи уверен, что она и есть отчасти тот прототип, при
посредстве которого и выработалась позднейшая охотничья легавая, хотя вернее
её можно назвать - "птичьей гончей") начинают распространяться повсеместно
в Европе лишь с эпохи великого переселения народов, т. е. с IV и V веков.
До этого времени, в богатой римской литературе только у одного Сидония Аполлинария
и упоминается об обучении собак и соколов для охоты за дикой птицей: "Не было
человека более искусного, чем мой друг Векциус, в обучении собак и соколов",-
говорить Сидоний; а значит, из этого ясно, что и тогда уже собаки дрессировались
для охоты с ловчими птицами и друг Сидония - Векциус был даже известен, как
лучший дрессировщик. У остальных же римских писателей той эпохи, если и говорится
об охоте с ловчими птицами, то только одними недосказанными намеками.
Несколько позднее, когда, невидимому, и ловля дичи пернатыми хищниками, и
дрессировка собак, отыскивающих и выгоняющих дичь для этой ловли, достигли
большего совершенствования, в капитуляциях франкского короля Дагобера I (630)
уже вполне определенно и ясно упоминается о собаке, употреблявшейся в то время
для охоты с ловчими птицами (Hapihuhunt или acciptoricus); мало того, в тех
же капитуляциях, за убиение такой птичьей собаки назначалась пеня.
Ещё позднее, при Карле Великом (802), в одном из его эдиктов совсем уже определенно
говорится о собаках, употребляемых при охоте с ловчими птицами (Canis acceptrius).
Там же говорится и о другом виде (вернее,-подвиде) птичьей собаки- "braconem
parvum" - что в переводе означает - "малый брак".
Есть основание думать, что этот "малый брак" является уже более или менее
типичным представителем гладкошерстной собаки, служившей одновременно как
для охоты с ловчими птицами, так и для гоньбы за четвероногой дичью, т. е.
и легавой, и гончей в одно и тоже время. Это вполне естественно: охота в то
время была очень разнообразна и безусловно добычлива; собак же, приспособленных
для охоты было сравнительно очень немного, так что, по неволе, приходилось
довольствоваться одним видом собак для всевозможных охот. Тогда еще не настало
время дробления собачьих пород, выведенных путем самого разнообразного скрещивания,
имеющихся в распоряжении видов рода canis; да и, кроме того, дрессировка этих
собак была в то время только в зачатке. Во всяком случае надо думать, что
собака, употребляемая для ловли дичи сетью - "canis a rete" - была дрессирована
неизмеримо выше, нежели собака, употреблявшаяся при охоте с ловчими птицами.
О браках упоминается еще и у Пьетремена, который говорит, что они были приведены
во время первого крестового похода из Азии. Наш русский известный покойный
кинолог Л. П. Сабанеев, упоминая в своем обширном труде о собаках о браке,
извъстном по Пьетремену, почему-то говорит следующее: "Это весьма вероятно;
только под названием браков слъдует понимать не гладкошерстную легавую, как
полагает Пьетремен, а только вислоухих собак тяжелого склада с короткой
псовиной, - родоначальниц различных пород европейских гончих собак, зверовых
и птичьих".
На основании каких данных думал так почтенный автор - я не знаю; но, допустив
даже, что такие данные действительно существуют, я все-таки не могу всецело
согласиться с тем, что все эти браки были обязательно негладкошерстные, а
только с короткой псовиной. Я не вижу причин не върит Пьетремену,
утверждавшему, что браки, привезенные первыми крестоносцами из Азии, в конце
XI столетия, были гладкошерстными. Ясно, что эти первые крестоносцы, прежде
чем привезти браков на свою родину, видели работу этих собак и если - бы работа
браков оказалась посредственной, то вряд ли они повезли бы их домой и заменили
ими своих собак, употреблявшихся при охоте с ловчими птицами, вряд ли согласились
бы возиться с ними в течение всей такой длинной, полной лишений и опасностей
дороги. Они могли повезти домой только что-либо хорошее, так или иначе поразившее
их своей работой в поле. Чем же эти азиатские браки могли поразить европейских
охотников - крестоносцев, как не своей нестомчивостью и более скорой работой
в поле при отыскании затаившейся дичи, сравнительно с их собаками? Они видели,
что эти браки работают, не утомляясь в жарком азиатском климате, тогда как
их собаки скоро устают, работая даже в умеренном климате Европы. Вот, по моему,
те причины, который побудили первых крестоносцев привезти этих браков в Европу.
Далее, если мы возьмём любой вид canis, то увидим, что чем южней живет он,
тем является более короткошерстным и даже гладкошерстным иногда, сравнительно
с тем же видом, обитающим ближе к северу. Длинношерстная собака или даже собака
с короткой псовиной в жарком климате Азии никогда не смогла - бы соперничать
в работе с собакой гладкошерстной, как известно, гораздо меньше первой страдающей
от жары.
У нас, на Руси, соколиная охота становится известной еще с XII века; но, к
сожалению, я не знаю никаких данных, указывающих на то, что она производилась
при помощи каких - бы то ни было собак. Так, в завещании Владимира Мономаха
мы читаем: - "о соколех и ястребех"; Игорь, князь Северский, как видно, тоже
любил - "ястребом ловящет"; в наших былинах, наконец, упоминается об охоте
с "ясными соколами"; но нигде мы не встречаем упоминания о каких либо собаках,
употребляемых при этой охоте в древней Руси.
Попробуем теперь разобраться в вопросе о том, как произошли легавые, а главным
образом, как выработалась их крепкая стойка и полная пригодность для охоты.
Ясно, что не охота с ловчими птицами способствовала развитие и усовершенствованию
стойки легавой. Стойка, можно сказать, даже и не требовалась особенно при
этой охоте, да и к чему была она, к чему была бы эта задержка, когда охотились
всегда верхом, а значит охотник мог не отставать от своей собаки, идущей на
поиск, да и ястреб или сокол не требовал каких либо особых приготовлений перед
ловлей. Такая собака должна была, при помощи своего чутья, разыскать затаившуюся
дичь и согнать её, не ожидая на то никакого приказания. Этим и кончалась вся
роль подсокольничьей собаки; а там, сделает ли она стойку перед тем, как стронуть
дичь или не сделает, погонит или нет взлетавшую для охотника с ловчими птицами
было безразлично. Ему надо было, чтобы собака только отыскала и согнала птицу,
да еще, пожалуй, чтобы она не уходила от него слишком далеко.
Другое дело при охоте с сетьми, известной, как я уже говорил, много раньше
охот с ловчими птицами. Здесь стойка и даже крепкая была более, чем необходима.
Если бы у собак, употребляемых - для этой ловли, не было стойки, то и самая
ловля была бы не столь добычлива. Отсюда ясно, что человек, занимающийся ловлей
птиц, при помощи своей собаки, должен был прежде всего, если и не создать,
то возможно укрепить природную стойку, свойственную всяким, даже и диким собакам.
Ясно, что он выбирал более подходящий для этого вид собаки.
Некоторые охотничьи писатели, как например Робинсон, Стенсхендж и другие,
разбирая вопрос о стойке легавой, впадают в огромное заблуждение, говоря (хотя
больше намеками, как бы вскользь) о самостоятельном виде собак, которому была
присуща крепкая природная стойка. Такого вида сanis никогда не существовало,
да и не могло существовать уже по одному тому, что первоначальный вид всякой
собаки, до её приручения, - есть собака дикая, добывающая себе пищу - птицу
и мелкого зверя, - как добывают его и все прочие хищники, т. е., подкрадываясь
и схватывая добычу зубами. Это подкрадывание к добыче уже есть начало подводки,
а приостановка перед прыжком - есть начало стойки, - с этим нельзя не согласиться;
но из этого вовсе не следует, что такиея дикие собаки обладали стойкой и именно
крепкой стойкой. Если бы это было так, то такой группе диких собак
пришлось бы голодать постоянно ведь не стаметъ-же ожидать её добыча, пока
такая собака будет стоять на крепкой стойке ! Нет, стойка была и
у всех диких собак, как и у других хищных животных; но она, безусловно, была
на столько коротка, сколько требовалось времени для приготовления к прыжку
на свою добычу.
Ближе всех к истине в данном вопросе стоит Н. de la Blanchere говорящей, что
"стойка свойственна всем собакам, к какой бы породе они ни принадлежали и
далее, что "стойка присуща даже диким собакам"... Кто из охотников и
жителей деревни видел лисицу, подбирающуюся к выводку куропаток или тетеревей,
или же мышкующую в зимнее время, - тот всегда подтвердит, что ей свойственны,
хотя и очень кратковременные, но за то, сплошь и рядом, очень картинные стойки.
А возьмите волка, скрадывающего мирно пасущихся овец, жеребенка из табуна
или вообще какое-либо другое животное и вы увидите, что этому хищнику, самому
большему врагу крестьянского благосостояния, тоже свойственна стойка, даже
в большей степени, нежели лисице. Да это так и быть должно, так как волк много
умней и осторожней лисицы; а раз ум и осторожность одного хищника преобладает
над другим, то и самое подкрадывание его к добыче, выжидание (стойка) её приближения
должны быть осторожней, осмысленней и продолжительней. Стойка свойственно
не только всем видам canis в диком состоянии, но также и всем видам: mustelidae
(хорьковые) и felidae (кошки). Возьмите только домашнюю кошку и посмотрите
каюя стойки проделывает она, подкрадываясь к добыче.